Новости

Григорий Монахос: «Самое лучшее достижение еще впереди»

27.02.2017
Настя F1

Капуста в нашей стране считается третьим хлебом и среди овощей занимает первое место по площади возделывания (115 тыс. га), объемам производства (2,7 млн т) и хранения. Потребность в семенах составляет 30 т, а емкость рынка семян — 1,8 млрд руб. Естественно, этот сегмент овощеводства стал очень привлекательным для селекционеров и семеноводов, как отечественных, так и зарубежных.
Как обстоят дела на этом рынке семян? Можно ли говорить о конкурентоспособности российских сортов? Как селекционеры отвечают на вызовы времени? Об этом журнал «Селекция, семеноводство и генетика» беседует с генеральным директором ООО «Селекционная станция имени Н.Н. Тимофеева» кандидатом сельскохозяйственных наук Григорием Монахосом.

Григорий Федорович, принято считать, что в советские времена в нашей стране была хорошо развита селекционная школа, в том числе в овощеводстве. Почему же она не устояла, когда хлынула волна импортных сортов?
У нас в стране всю жизнь селекция финансировалась через Российскую академию сельскохозяйственных наук. Была выстроена строгая государственная система, создана сеть институтов. Они получали деньги и задание в РАСХН и вели селекционную работу. Минсельхоз финанасировал инновационные проекты: разработку технологий выращивания, семеноводства и их внедрение.
К нашему великому сожалению, государственные НИИ оказались неконкурентоспособными по субъективным и объективным причинам.

Вы говорите о 90-х?
Не только. И о советском времени тоже. Был только миф о том, что у нас очень высоко поставлена селекция овощных культур. Миф, обусловленный железным занавесом. Не было доступа к мировым достижениям. Лишь сотрудники ФСБ и наших посольств в порядке оперативной работы завозили семенной материал для наших институтов. Например, привозили картофель, устойчивый к колорадскому жуку.
Железный занавес упал, и… король оказался голым. Пришли зарубежные селекционные достижения, а наша селекция по овощным культурам сразу упала ниже плинтуса.

Почему?
Потому что все перешли на F1 гибриды с более высокой стоимостью семян и неоспоримыми преимуществами по сравнению с сортами. Парадокс еще заключается в том, что F1 гибриды у капусты, моркови, свеклы, лука позволяют получать семена с меньшими затратами. Себестоимость семеноводства ниже, а цена на семена в разы выше. Используя гомозиготные родительские линии, можно производить репродукционные гибридные семена где угодно, самым экономичным беспересадочным способом, при подзимней высадке рассады в зоне субтропиков. В итоге себестоимость семян уменьшается в 30 раз и более. И так работает весь мир. Голландцы не производят в своей стране ни одного килограмма репродукционных семян, размножают только родительские формы. А для репродукции используют субтропики Италии, Франции, Австралии, Индии, Чили. И наша селекционная станция тоже задействует эти возможности.

Неужели все так безнадежно для нас?
Реальной практической селекцией капусты, моркови, свеклы, лука занимаются: Тимирязевская академия, ВНИИ селекции и семеноводства овощных культур, ВНИИ риса, ВНИИ овощеводства и агрофирма «Поиск», томата и огурца — агрофирма «Гавриш».. Все остальные коммерческие фирмы лицензируют зарубежные селекционные достижения, вносят в российский реестр под своими названиями и реализуют семена. Определить такое происхождение сорта по Госреестру невозможно.
Государственные институты провисли. С 90-х годов образовалось много частных фирм, у которых есть большое преимущество: на них не распространяются законы, например о госзакупках № 44-ФЗ. Согласно ему, любое госучреждение должно выставлять семена элиты на торги. Представим, у него 10 килограммов элиты, и надо произвести семена первой репродукции, то есть воспользоваться услугой репродуцента. Семена выставляются на торги. Приезжает какой-нибудь жулик, обещая выгодную цену на свои услуги, забирает семена элиты и исчезает.

И так приходится работать нашим институтам?
Да. Вот такая чушь. Они стараются что-то придумать, но это от безысходности. В уставе любой частной фирмы главная цель ее деятельности — получение прибыли. А в институтах? Развитие науки, выполнение того-сего… Вот мы и пришли к самому главному. А самая главная продукция, которую с них сейчас требуют, — это публикационная активность, индекс Хирша и иже с ним. Это глупое перенесение критериев от фундаментальной науки к прикладной сыграло злую шутку. Селекционер научно-исследовательского института оценивается не по числу созданных сортов и гибридов, не по объемам внедрения (какую площадь занимает тот или иной сорт), не по выручке, получаемой от этого селекционного достижения, а по индексу Хирша. Селекционеры — люди неглупые, поменяли фуфайки и резиновые сапоги на главная цель ее деятельности — получение прибыли. А в институтах? Развитие науки, выполнение того-сего… Вот мы и пришли к самому главному. А самая главная продукция, которую с них сейчас требуют, — это публикационная активность, индекс Хирша и иже с ним. Это глупое перенесение критериев от фундаментальной науки к прикладной сыграло злую шутку. Селекционер научно-исследовательского института оценивается не по числу созданных сортов и гибридов, не по объемам внедрения (какую площадь занимает тот или иной сорт), не по выручке, получаемой от этого селекционного достижения, а по индексу Хирша. Селекционеры — люди неглупые, поменяли фуфайки и резиновые сапоги на костюмы и туфли и с утра до вечера шуршат в библиотеках, занимаясь самоцитированием. И за это получают премии, иногда до 200 тысяч рублей!. А сорт надо вывести, надо организовать производство элиты, репродукционных семян. Его надо продвигать как минимум 4 года после начала производства семян. Так, семена гибрида F1 Доминанта мы первые два года по 10–20 килограммов бесплатно раздавали. А сейчас реализуем 1 тонну в год — гибрид № 1 по объемам. Ни одна голландская или американская фирма не продает в России семена одного гибрида в таком количестве — 200 миллионов штук!
Мы теперь ставим задачу: создавать не просто конкурентоспособные аналоги, а гибриды с конкурентными преимуществами.
В Россию завозят и реализуют семян овощных культур F1 гибридов на сумму более 5 миллиардов рублей ежегодно, из них только капусты — около 1 миллиарда. Это деньги, которые отдают наши агрохолдинги и фермеры зарубежным селекционерам. Ставя задачу перед своей молодежью, работающей на станции и в лаборатории, говорю: «Не просите гранты, эти жалкие гроши. Не просите денег у руководителей государства. Надо повернуть фермеров лицом к нашей селекции, чтобы оттуда забрать если не миллиард, то хотя бы 100 миллионов».

Реальна ли эта задача?
Абсолютно. По капусте перед нами цель — гибриды с групповой устойчивостью, а именно к трем заболеваниям: киле, сосудистому бактериозу и фузариозу. В мире нет ни одного гибрида с такой групповой устойчивостью. Гибриды белокочанной капусты, устойчивые к киле, есть только у «Сингенты». Это монопольное преимущество дает им возможность поставить цену 240 тысяч рублей за килограмм семян. У «Бейо», «Семениса» («Монсанто»), «Райк Цваана», «Никерсона», японской «Сакато» таких гибридов нет. Мы такой материал уже создали — целая теплица растений, отобранных с инфекционного фона. Это будет бренд Тимирязевки. Уже через 2 года пойдут гибриды. Мы первые в мире передали в капусту наиболее эффективные гены устойчивости из репы, работаем в этом направлении с другим донором — редькой.

Капуста — не единственная культура, с которой работает станция?
Еще одна задача — лук, устойчивый к пероноспоре (ложной мучнистой росе). Мы впервые в России передали ген устойчивости из дикого вида (Allium rouly), повторив зарубежный результат. Еще более опасное заболевание — альтернариоз. И к нему у нас есть устойчивый материал. В течение 2 лет мы готовы создать сорт, устойчивый к альтернарии и пероноспоре.
В этом году мы передали на госиспытания свой первый гибрид моркови. Я начал эту работу в 1996 году. Вот такая сложность селекции!

Можно ли ускорить процесс с помощью геномной селекции, редактирования генов?
Чтобы заниматься геномной селекцией, надо вложить по миллиону долларов на каждую культуру. Это серьезная, кропотливая, тяжелая работа. Но ученые мужи даже не понимают, что нужно селекционерам. Приезжает ко мне фермер, мол, сделайте капусту, чтобы она не лохматилась, когда вытряхиваешь ее из сетки. А приверженцы чистой науки все собираются что-то «ускорять», а что именно, и сами не знают. В России не зарегистрировано ни одного отечественного гена устойчивости к насекомым и гербицидам. Этой работой как раз и должна заниматься большая академия наук. Однако ее центры лишь лицензируют конструкции у «Монсанты», «Сингенты».

Ваше мнение о генно-модифицированных растениях?
Что лучше: 15 раз обработанные от моли сильнодействующими ядохимикатами плоды томата, 12 раз — кочаны белокочанной капусты или сорт, который несет ген устойчивости? Если все делается честно, то по большому счету не должно быть никакого вреда, в первую очередь здоровью человека. Иначе Америка давно исчезла бы, потому что там всех животных и птицу кормят только ГМ-кормами.Можно ли остановить прогресс? Лишь временно затормозить. Рано или поздно будет открыто разрешение на использование ГМО. И где мы будем опять?

Каким должен быть дееспособный селекционно-семеноводческий центр?
Путь только один — приватизация. Если это касается селекции. А фундаментальные научные исследования, повышение индексов цитируемости — это совершенно другое, прерогатива государства. Я считаю, что селекцентры должны быть на самофинансировании, но, как везде в мире, государство покрывает часть затрат, если оно уверено, что деятельность такого центра стратегически влияет на продовольственную безопасность. В овощеводстве такие центры уже есть: «Поиск», «Гавриш», наша станция — маленькая, но тоже частная. В остальных случаях есть просто коллекционные участки. В селекционных центрах в первую очередь должны быть кадры (селекционеры), коллекции, теплицы, специализированные (а не контрольно-семенные) лаборатории. Чтобы заниматься современной селекцией, нужно овладеть технологией получения линий удвоенных гаплоидов, технологией спасения зародышей, должны быть специалисты по молекулярному маркированию. Не обязательно создавать свои маркеры.
В центре молекулярной биотехнологии Тимирязевской академии по молекулярным маркерам оценивают наличие/отсутствие гена устойчивости в гомо- или гетерозиготном состоянии лишь по 5 болезням на томате. В России больше никто этого не делает. А в Израиле — по 12. Можно с ними конкурировать? Можно! Потому что 8 из этих 12 заболеваний в нашей стране не встречаются. В нашем исследовании все израильские гибриды в теплицах поразились вершинной гнилью, а выстоял только Алькасар фирмы «Гавриш».

Еще одна напасть — сосудистый бактериоз. Есть у нас сорта, устойчивые к нему?
Валентина, Колобок очень сильно поражаются им. Доминанта устойчива к некоторым расам. Мы выявили гены устойчивости, изучили характер наследования, получили удвоенные гаплоиды, вовлекли в гибридизацию с устойчивыми к киле. Сейчас у нас больше 100 растений с групповой устойчивостью к трем болезням — киле, сосудистому бактериозу и фузариозу. Весной они зацветут, и ребята с утра до вечера будут получатьь из них удвоенные гаплоиды. На следующем этапе — гибридизация этих чистых линий. А это уже чемодан без ручки: из 100 растений можно получить 500 и более чистых линий удвоенных гаплоидов. Умножаем их на 500 и получаем 250 тысяч (!) возможных комбинаций. А мы за год можем оценить только 500. Это проблема всех селекционных фирм в мире. Фирма «Бейо Заден» при гибридизации использует труд 40 научных сотрудников. Я один скрещиваю 600–800 комбинаций. Плюс работа сотрудников. А кто будет все это испытывать? Ведь это материальные затраты, земельные площади, инфекционные участки…
Как голландцы выводят для наших условий, допустим, перец (гибриды)? Находят фермера в Краснодарском крае, заключают с ним договор, оплачивают стоимость аренды полгектара, затрат на технологию и дают 500 гибридов, собранных со всех фирм мира. Испытывают, отбирают 5–6 лучших комбинаций, раскручивают, вводят в российский Госреестр — и все. Если гибриды принадлежат другой фирме, то лицензируют или покупают патенты.

Вот и выход. Тогда зачем же «париться»?
У нас они тоже были и предлагали совместную работу. Но мы люди гордые, как скрипач Моня в песне Розенбаума, «пьем только на свои». Такой у нас характер. Кроме смеха, обидно же за государство. За державу обидно. Поэтому молодежь у нас участвует во всех грантах, которых, к сожалению, мало, и сумма их копеечная. Проблема заключается еще в том, что, чтобы получить шансы на получение гранта, надо иметь большой индекс Хирша. Но если я опубликовал статью в канадском журнале и на нее сослались два умника в Норвегии и Финляндии, то что толку российскому фермеру от этой статьи? В фундаментальной науке это используется. А здесь нужен другой подход. Неужели тяжело выделить лидеров в селекции? Ведь все знают друг друга в лицо.

По каким признакам их можно выделить?
Число патентов селекционных достижений, объемы реализуемых семян, качество гибридов, занятые под ними площади.
Прежде в РАСХН все институты сами себе планировали научные исследования, получали бюджетное финансирование и ежегодно друг перед другом отчитывались. Но производственников никогда не приглашали, потому что они высказали бы нелицеприятные вещи. А сейчас в ФАНО даже друг перед другом не отчитываются, а отчеты инспектируют эксперты.
В этом году мы провели международную конференцию и собрали семинар научно-методической комиссии по селекции капустных культур. На второй день все поехали на сортоучасток в «Дмитровских овощах», где были представлены образцы зарубежных и отечественных селекционных компаний и организаций. О! Там были истерики отдельных наших ученых!

По поводу?
По поводу неприглядного состояния их гибридов. Там ежегодно наблюдается очень сильное поражение сосудистым бактериозом (и на некоторых наших гибридах, упомянутых выше, тоже.). Сразу видно, кто где недорабатывает. Значит, надо усилить работу по селекции на устойчивость к этому заболеванию. Даже аспиранты поняли, что это не пустяковая тематика, а важная задача. Теперь роют — это же деньги в конце концов. А по корнеплодам методическая комиссия собирались только 10 лет назад! Поэтому в селекции свеклы столовой и моркови проблем значительно больше.

Какие направления селекции наиболее актуальны?
Как я уже говорил, гибриды с групповой устойчивостью — самое главное конкурентное преимущество. Если нашими гибридами занято 20 процентов площадей под капустой в России, то мы хотели бы довести их до 50, а потом, к 2020 году, с этими семенами выйти и за рубеж.
Наши гибриды и так хороши — по урожаю, по лежкости. Мы выстроили всю линейку. Но эпифитотии сосудистого бактериоза на товарных плантациях стали даже большей проблемой, чем кила. А проблему генетической устойчивости к фузариозу мы решили еще 25 лет назад.
Вы думаете, наши поля не шерстят зарубежные селекционеры? Шерстят: присматриваются, используют в качестве исходного материала, ходят по полям, отбирают. С Украины мне звонят, несколько лет назад, мол, голландская делегация была. Восхитились прекрасными «головками», срезали ваши кочаны, маточников надергали и увезли. Свобода селекционной деятельности! Поэтому, чтобы они не могли использовать наши наработки с групповой устойчивостью, мы должны их «закрыть» цитоплазматической мужской стерильностью, что, к сожалению, задерживает селекцию еще на 3–4 года.
Следующий шаг, над которым работает весь мир, — создание восстановителя фертильности на Ogura цитоплазму у капусты. А знаете, кто больше всех над этим работает?

Наверное, тот, кто ворует?
Китайцы. Прогресс идет.

Может ли быть генетическая устойчивость к вредителям?
С потеплением климата наблюдается очень сильное развитие трипса. Чтобы довести капусту до товарного вида, приходится снимать 5–10 листьев. Совместно с селекционерами агрофирмы «Поиск» выделили гибридные комбинации, которые показывают невероятную устойчивость. Определили, с чем это связано. Теперь надо 2–3 года, чтобы подровнять родительские формы и передать гибрид на испытания. Его конкурентные преимущества — жаростойкость, устойчивость к фузариозу и толерантность к трипсу.

Кто финансирует станцию?
Есть государственные организации, утвержденные правительством, и есть частные. Учредителями частных могут быть физические или юридические лица. Нас учредил университет (МГАУ – МСХА имени К.А. Тимирязева). Прибыль полностью принадлежит учредителю, но 30 процентов поступает в университет, а 70 — на развитие станции. Станция тесно работает с лабораторией генетики, селекции и биотехнологии. Вся молодежь в ней проходит обкатку и параллельно работает в составе станции. Главная цель станции — получение прибыли. Что бы я ни писал в утаве — «проведение научных исследований, селекция…» — юристы всегда возвращали на доработку. Эти позиции есть, но на первом месте в деятельности хозяйственного общества в форме ООО стоит прибыль.
Никогда ни у кого не просили денег. Самая большая проблема в том, что мы не можем взять кредит. Ежегодно реализуем около 3 тонн семян. Выручка в этом году — около 40 миллионов рублей. Имея достигнутый потенциал, я мог бы оставить трех научных сотрудников, одного человека для работы с таможней, бухгалтера и заместителя. И все. И сидел бы, как тот крысюк, который мешок нашел, дырку прогрыз и задом закрыл, чтобы никто больше не видел, что он там грызет. Есть много таких «специалистов». Но мы-то думаем о развитии. А это совершенно другое. Молодежь осваивает самые современные технологии.
Наше преимущество — в сотрудничестве с кафедрой, в студентах, аспирантах, магистрантах. Это большая команда на скамье запасных. Каждый сам выбирает себе культуру для исследования, а мы готовим и поддерживаем под их запросы коллекции. У нас много аспирантов из других российских вузов: надо поднимать ребят.

Ощущается ли господдержка?
В приказ о субсидировании элитного семеноводства ввели репродукционные семена F1 гибридов, зная, что 80 процентов — импортные и 30 процентов денег поступают агрохолдингам, которые покупают очень дорогие зарубежные семена, и около миллиарда рублей уходит голландским и американским фирмам. Мы категорически против этого. Я всегда не поддерживал субсидирование гибридных семян, так как знаю, что всем денег не хватит, а это порождает коррупцию. Лучше бы эти деньги потратили на детсады, школы и больницы.

Удается ли станции конкурировать на рынке семян?
В прошлом году представитель фирмы «Бейо Заден» объявил, что ее семенами занято в России 10 тысяч гектаров моркови и 8 тысяч — капусты. Примерно столько же у «Сингенты». На один гектар расходуется 250 граммов семян, то есть всего — 2 тонны. А мы реализуем 3 тонны. Крупнейшие зарубежные компании «Бейо», «Семенис», «Сингента», «Райк Цваан», «Саката» занимают 80 процентов рынка: по 16 процентов на каждого. А мы занимаем 20 процентов. Если сравнить с каждой из них, то идем наравне. Если бы таких, как мы, было бы больше! Маленькая Голландия имеет десятки селекционных компаний, Япония — сотни, а великая Россия — 6 фирм («Поиск», «Гавриш», «Аэлита», «Седек», «СемКо», наша селекционная станция).
Почему в Корее больше всего селекционеров? Потому что гранты предусмотрены лично для них, а не для институтов.
Если мы создали гибрид с конкурентными преимуществами, произвели тонну семян, этот гибрид занимает 5 тысяч гектаров, то почему не просубсидировать создателей этого гибрида? Вот в этом и должно проявляться государственно-частное партнерство, о котором много говорят.

Как происходит сбор роялти?
Наше роялти заложено в цене на семена. Стоимость производства в той же Италии от 50 до 100 евро (около 7 тысяч рублей) за килограмм. Плюс транспортировка и прочие расходы. А продаем мы по 30 тысяч рублей — вот где наше роялти. Для сравнения: зарубежные фирмы производят по 100 евро и продают в России за 2000–2500 евро за килограмм. Умножаем на 70 и получаем 175 тысяч рублей. А у нас самые дорогие семена стоят 40 тысяч.

Почему же тогда все еще покупают импортные семена?
В агрохолдингах агрономы, которых окучивают сразу несколько фирм, предпочитают «зарабатывать» на «премиях» за приобретение семян и химических средств. А хозяева об этом не знают. Поэтому нам легче работать с фермерами.
Второй год подряд по 300 кг семян закупает Киргизия, где под нашей капустой занято 80 процентов полей с этой культурой. Они официально внесли в реестр Валентину и Доминанту.

Новый сорт как селекционное достижение — это случайность или закономерность? Можно ли здесь что-то планировать?
Конечно, можно. Это многолетний кропотливый труд.

Заканчивается 2016 год. И Вы точно знаете, что получите в 2020-м?
Да. С вероятностью 90 процентов. Мы поставили цель — групповая устойчивость, знаем, что и когда будем делать. И поля мы не стесняемся. Как говорил академик Тараканов, самая большая беда преподавателей (а сейчас я понял — и наших ученых из РАН) в том, что они видят производство в замочную скважину. Институты изнутри разъедает ржавчина. Там не консолидируют все усилия на том, чтобы создать товар — сорт, обеспечить все необходимое селекционеру. А по факту все сервисные службы живут своей жизнью, повышают индекс Хирша, кропая статьи по физиологии, биотехнологии… Зачем им селекционеры?

Если оглянуться назад, есть ли такое достижение, которым Вы можете гордиться?
Оно еще впереди. Говорят, что селекционеры живут долго. Почему? Потому что самое лучшее еще впереди. Наши гибриды Колобок и Валентину знает вся Россия. С 2000 года реализовано более 40 тонн семян Колобка, то есть 100 тысяч гектаров было занято за эти годы. И самое смешное — он не запатентованный, его реализуют все кому не лень.

Что для Вас работа — деньги, удовольствие, самореализация?
Все вместе. Как говорил мой учитель Анатолий Васильевич Крючков, если хочешь чего-то достичь, то не надо бояться перетрудиться. Ты охвачен идеей в любое время года, недели, суток. Причем получаешь удовлетворение не столько от того, что сделал реально, сколько от осознания того, что на твоем деле учится и молодежь вокруг. А это самое главное.

Беседу вела Светлана Гришуткина

Журнал «СЕЛЕКЦИЯ, СЕМЕНОВОДСТВО и ГЕНЕТИКА», декабрь №6(12) 2016